Военная экономика России: тяжелое наследие и возможности для послевоенного перехода

Даже после завершения боевых действий экономические проблемы никуда не исчезнут. Они останутся ядром повестки любой власти, которая действительно захочет изменить страну.

Далее рассматривается именно это послевоенное наследие: как его почувствует обычный человек и что оно будет означать для политического перехода в России. В конечном счете именно массовые бытовые ощущения, а не агрегированные показатели, определят устойчивость любого нового курса.

Наследство противоречиво. Война не только разрушала экономику, но и создавала вынужденные механизмы адаптации, которые при других политических условиях могут стать точками опоры для развития. Речь не о поиске «положительных сторон» происходящего, а о трезвой оценке стартовой позиции — со всем грузом проблем и возможным, пусть и условным, потенциалом.

К началу 2020‑х Россия уже не была исключительно сырьевым придатком. В 2021 году несырьевой неэнергетический экспорт достиг почти 194 млрд долларов — около 40% совокупного вывоза. Помимо сырья, за рубеж уходили металлопродукция, машины и оборудование, химия и удобрения, продовольствие, ИТ‑услуги, вооружения. Это был реальный диверсифицированный сектор, который формировался годами и давал не только доходы, но и компетенции, и присутствие на мировых рынках.

Военные действия нанесли этому сегменту наибольший ущерб. По оценкам, уже в 2024 году несырьевой неэнергетический экспорт сократился до примерно 150 млрд долларов — почти на четверть ниже рекордного уровня 2021‑го. Особенно сильно просел высокотехнологичный вывоз: экспорт машин и оборудования оказался на 43% ниже довоенного уровня. Для сложной продукции с высокой добавленной стоимостью западные рынки практически закрылись: машиностроение, авиационные компоненты, ИТ‑сектор, высокотехнологичная химия и смежные отрасли потеряли ключевых клиентов.

Санкции резко ограничили доступ к современным технологиям, без которых обрабатывающая промышленность не может оставаться конкурентоспособной. Парадокс в том, что как раз та часть экономики, которая обеспечивала диверсификацию, оказалась под максимальным давлением, тогда как нефтегазовый экспорт, переориентировав поставки, в целом удержал позиции. Зависимость от сырья, с которой долгие годы пытались бороться, стала еще более выраженной — уже при одновременной потере рынков сбыта для несырьевых товаров.

К этому добавились старые структурные деформации. Задолго до 2022 года страна входила в число мировых лидеров по концентрации богатства и имущественному неравенству. Два десятилетия жесткой бюджетной политики, при всей ее макрологике, обернулись хроническим недофинансированием инфраструктуры в большинстве регионов: жилищный фонд, дороги, коммунальное хозяйство и социальные объекты системно отставали от реальных потребностей.

Параллельно шла централизация бюджетных ресурсов. Регионы постепенно лишались налоговой базы и финансовой самостоятельности, превращаясь в получателей дискреционных трансфертов из федерального центра. Это уже не только политическая, но и чисто экономическая проблема: местные власти без собственных денег и полномочий не способны ни обеспечивать нормальные условия для бизнеса, ни формировать устойчивые стимулы к развитию территорий.

Институциональная среда также медленно, но последовательно ухудшалась: судебная система перестала надежно защищать контракты и собственность от произвольного вмешательства государства, антимонопольное регулирование стало избирательным. В такой деловой среде, где правила меняются по инициативе силовых органов, долгосрочные инвестиции не возникают. Появляются короткие горизонты планирования, уход в офшоры и расширение «серой» зоны.

Военный период наложил на это старое наследие новые слои. Частный сектор оказался под двойным прессингом: его вытесняют расширение государственного сектора и бюджета, рост административного произвола, усиление налогового давления, а параллельно разрушаются рыночные механизмы конкуренции.

Небольшие предприятия поначалу получили дополнительные ниши после ухода иностранных компаний и за счет участия в схемах обхода санкций. Но уже к концу 2024 года стало ясно, что высокие цены, дорогой кредит и невозможность долгосрочного планирования эти преимущества сводят на нет. С 2026 года существенно снижен порог применения упрощенной системы налогообложения — сигнал, который многие владельцы малого бизнеса прочли как намек: их роль в будущей экономике будет все более маргинализирована.

Отдельная проблема — устойчивые макродисбалансы, накопленные в результате «военного кейнсианства». Мощный рост бюджетных расходов в 2023–2024 годах обеспечил впечатляющую динамику ВВП, но этот рост не был подкреплен сопоставимым увеличением предложения гражданских товаров и услуг. Отсюда упорная инфляция, которую пытаются сдерживать жесткой денежно‑кредитной политикой, не затрагивающей ключевой источник давления — военные траты. Высокая ключевая ставка удушает кредитование гражданских отраслей, но почти не влияет на оборонный заказ. С 2025 года рост сосредоточен преимущественно в сегментах, связанных с производством вооружений, тогда как гражданский сектор топчется на месте. Оставить этот дисбаланс «рассосаться сам» невозможно — его придется выправлять целенаправленной политикой.

Официальный уровень безработицы находится на исторических минимумах, но за этим показателем скрывается гораздо более сложная картина. В оборонном комплексе занято около 3,5–4,5 миллиона человек — до 20% всех рабочих мест в обрабатывающей промышленности. За годы войны туда дополнительно перетекли 600–700 тысяч работников. ВПК предлагает зарплаты, с которыми гражданские предприятия не могут соперничать, и значительная часть инженерных кадров, способных создавать инновации, работает на продукцию, которая в буквальном смысле уничтожается на поле боя.

Важно не преувеличивать масштабы милитаризации: оборонка — не вся экономика и даже не ее основная часть по объему выпуска. Торговля, услуги, финансы, строительство продолжают функционировать. Но именно военный сектор стал главным драйвером роста: по оценкам, в 2025 году на него приходилось до двух третей прироста ВВП. Проблема в том, что единственный растущий сегмент производит товары, которые не превращаются в долгосрочные активы и не формируют устойчивые гражданские технологии.

Дополнительный удар по рынку труда нанесла эмиграция: страну покинула значительная часть наиболее мотивированных и мобильных специалистов.

В переходный период рынок труда столкнется с парадоксом: дефицит квалифицированных кадров в потенциально растущих гражданских отраслях будет соседствовать с избытком занятых в сжимающемся оборонном комплексе. Автоматического перераспределения не произойдет: токарь оборонного завода в депрессивном моногороде не превращается по щелчку в востребованного специалиста высокотехнологичной гражданской отрасли.

Демографический кризис тоже не возник с нуля. Страна давно сталкивалась со старением населения, низкой рождаемостью и сокращением трудоспособной когорты. Военный период превратил управляемый долгосрочный вызов в резкий обвал: сотни тысяч погибших и раненых мужчин трудоспособного возраста, массовый исход молодых и образованных, резкое падение рождаемости. Для смягчения последствий понадобятся годы, программы переобучения, активная региональная политика — и даже при успехе демографический след войны будет ощущаться десятилетиями.

Особый вопрос — судьба оборонного сектора в случае перемирия без смены политического курса. Военные расходы, вероятно, уменьшатся, но не радикально. Логика поддержания «готовности» в условиях нерешенного конфликта и мировой гонки вооружений будет удерживать экономику в частично мобилизационном состоянии. Само по себе прекращение огня не устраняет структурных перекосов, а лишь чуть снижает градус напряжения.

Все больше признаков того, что речь идет не просто о временных деформациях, а о формировании иной модели. Директивные цены, административное распределение ресурсов, подчинение гражданских отраслей военным приоритетам, расширение контроля государства над частным бизнесом — элементы мобилизационной экономики, складывающейся не единым указом, а повседневной практикой. В условиях нарастающих ресурсных ограничений чиновникам проще решать задачи, спускаемые сверху, именно командными методами.

После накопления критической массы таких изменений повернуть процесс вспять будет крайне сложно — примерно так же, как после первых сталинских пятилеток и коллективизации практически невозможно было вернуться к относительно рыночной логике НЭПа.

Есть и динамическое измерение. Пока в стране сжигались ресурсы и разрушались рыночные институты, мир совершил качественный скачок. Искусственный интеллект стал когнитивной инфраструктурой для сотен миллионов людей. Возобновляемая энергетика в ряде государств уже дешевле традиционной. Автоматизация сделала рентабельными виды производства, которые еще десять лет назад казались экономически бессмысленными.

Это не просто совокупность инноваций, которые можно «перенять». Это смена базовой реальности, которую возможно понять только через участие: через практику, ошибки адаптации, выработку новых интуиций о том, как функционирует мир. Россия выпала из этого процесса не из‑за отсутствия информации, а потому, что не участвовала в нем на практике.

Отсюда неприятный вывод: технологическое отставание — это не только нехватка оборудования и инженерных навыков, которую теоретически можно восполнить импортом и обучением. Это еще и культурно‑когнитивный разрыв. Люди, принимающие решения в среде, где ИИ уже используется повсеместно, энергопереход стал нормой, а космическая индустрия стала частью коммерческой инфраструктуры, мыслят иначе, чем те, для кого все это остается абстракцией.

К моменту, когда в России начнутся преобразования, мировые правила игры уже окажутся другими. «Вернуться к норме» нельзя не только потому, что война разрушила связи, но и потому, что изменилась сама норма. Это делает инвестиции в человеческий капитал и работу с диаспорой не факультативным направлением, а структурной необходимостью. Без людей, которые понимают новую реальность изнутри, даже самые правильные решения на бумаге не принесут ожидаемого результата.

Несмотря на тяжесть ситуации, выход все же возможен. Важно замечать не только масштаб накопленных проблем, но и то, на чем можно строить послевоенное восстановление. Главный источник будущего роста связан не с тем, что породила война, а с тем, что откроется после ее завершения и смены приоритетов: восстановление нормальных торговых и технологических связей с развитыми экономиками, доступ к инвестициям и современному оборудованию, уход от запретительно высоких процентов. Именно это и будет основным «мирным дивидендом».

При этом четыре года вынужденной адаптации все же сформировали несколько потенциальных опор — при важной оговорке: каждая из них сработает только при изменении институциональной среды.

Первая точка опоры — дефицит рабочей силы и рост заработков. Война резко ускорила переход к дорогому труду: мобилизация, отток людей за рубеж, переток кадров в оборону создали острую нехватку персонала. Без войны тот же тренд все равно бы проявился, но гораздо медленнее. Это не подарок, а жесткое принуждение, однако экономическая теория давно показывает: дорогой труд стимулирует автоматизацию и технологическое обновление. Когда нанимать новых работников слишком дорого, бизнес вынужден вкладываться в производительность. Этот механизм сможет заработать лишь при условии доступа к современным технологиям; иначе дорогой труд обернется стагфляцией: издержки растут, производительность — нет.

Вторая точка опоры — капитал, который из‑за ограничений оказался заперт внутри страны. Раньше он при первых признаках нестабильности уходил за рубеж, теперь значительная его часть вынужденно остается. При реальной защите прав собственности это мог бы стать ресурс долгосрочных внутренних инвестиций. Но без гарантий частная собственность уходит в «убежища» — недвижимость, наличную валюту, пассивные активы — и не работает на развитие.

Третья точка опоры — вынужденное опирание на локальных поставщиков. Под санкционным давлением крупные бизнес‑структуры были вынуждены искать отечественных партнеров там, где прежде полагались на импорт. Часть компаний сознательно развивала внутри страны новые производственные цепочки, включая малый и средний бизнес. Так появились зачатки более диверсифицированной промышленной базы. Но без реальной конкуренции и внятных правил игры эти цепочки легко превращаются в новые монополии под госпротекцией.

Четвертая точка опоры — расширение возможного поля для осмысленной государственной инвестиционной политики. На протяжении десятилетий разговоры о промышленной политике, крупных инфраструктурных программах или вложениях в человеческий капитал из бюджета упирались в жесткое табу: «главное — резервы, государство не должно активно вмешиваться». Этот барьер частично сдерживал злоупотребления, но параллельно блокировал и полезные инициативы.

Военный период этот барьер разрушил самым тяжелым способом. Теперь существует политическое пространство для целевых инвестиций в инфраструктуру, технологии, подготовку кадров. Речь не о дальнейшем расширении госсектора и не об отказе от финансовой дисциплины. Бюджетная стабилизация по‑прежнему необходима, но должна рассматриваться на реалистичном горизонте нескольких лет, а не в логике «жесткой экономии в первый же год перехода». Государство как инвестор в развитие и государство как душитель частной инициативы — разные роли, и их нужно четко разводить.

Пятая точка опоры — география деловых связей, расширившаяся в период изоляции. Пока традиционные каналы были закрыты, бизнес — и государственный, и частный — наращивал контакты в Центральной Азии, на Ближнем Востоке, в Юго‑Восточной Азии и Латинской Америке. Это не результат продуманной стратегии, а вынужденная адаптация, но именно поэтому эти связи принадлежат конкретным компаниям и людям и могут стать ресурсом для более равноправного сотрудничества в будущем, а не только для сырьевых сделок на невыгодных условиях.

Все перечисленные опоры — лишь потенциал. Они не сработают поодиночке и не запустятся автоматически. Каждая требует сочетания правовых, институциональных и политических изменений. В противном случае возможен обратный эффект: дорогой труд без технологий — стагфляция, запертый капитал без защиты прав — омертвевшие активы, локализация без конкуренции — новая монополизация, активное государство без контроля — новая рента. Недостаточно «дождаться мира» и рассчитывать, что рынок сам все расставит по местам. Необходимы конкретные условия, в которых заложенный потенциал действительно реализуется.

Экономическое восстановление — не только вопрос технологий и институтов. Политический исход реформ будут определять не элиты и не активное меньшинство, а широкие слои «середняков» — домохозяйства, зависящие от стабильных цен, доступности работы и предсказуемости повседневной жизни. Это люди без ярко выраженной идеологической позиции, но с высокой чувствительностью к любым сбоям в привычном порядке. Именно их оценка и формирует основу повседневной легитимности любого режима.

Важно точнее понимать, кто именно выигрывал от военной экономики — в широком, а не только в морально‑политическом смысле. Речь не о тех, кто был заинтересован в продолжении боевых действий и непосредственно зарабатывал на них, а о более широких социальных группах, чьи доходы и занятость оказались завязаны на военные расходы.

Первая группа — семьи контрактников, чьи доходы напрямую зависят от военных выплат. После окончания боевых действий эти поступления быстро и заметно сократятся. По оценкам, речь идет о благосостоянии 5–5,5 миллиона человек.

Вторая группа — работники оборонных предприятий и смежных отраслей, всего 3,5–4,5 миллиона человек, а с членами семей — до 10–12 миллионов. Их занятость жестко привязана к оборонному заказу, но при этом многие обладают востребованными инженерными и производственными компетенциями, которые при разумной конверсии могут перейти в гражданский сектор.

Третья группа — владельцы и сотрудники гражданских производств, получивших возможность занять освобождающиеся ниши после ухода иностранных компаний и введения ограничений на поставки их продукции. Сюда же можно отнести бизнес во внутреннем туризме и общепите, где спрос вырос из‑за резкого падения зарубежных поездок. Называть этих людей «бенефициарами войны» некорректно: они решали задачу выживания в новых условиях и накопили компетенции, которые могут оказаться важны и в переходный период.

Четвертая группа — предприниматели, выстраивавшие схемы параллельного импорта и обхода ограничений, помогая промышленности работать в новых условиях. Их деятельность во многом напоминала практики 1990‑х, когда одновременно существовали челночная торговля на наличных и сложные схемы взаимозачетов и бартера. Это сфера высоких прибылей и высоких рисков, часто в «серой зоне». В более прозрачной среде те же навыки могут быть направлены на развитие, как это произошло после легализации частного бизнеса в начале и середине 2000‑х.

Точных оценок численности третьей и четвертой групп нет, но с учетом членов семей речь, вероятно, идет как минимум о 30–35 миллионах человек во всех перечисленных категориях вместе.

Отсюда главный политико‑экономический риск: если для большинства переходный период окажется временем падения реальных доходов, ускорения инфляции и нарастающего ощущения хаоса, демократизация будет восприниматься как режим, который принес свободой меньшинству, а большинству — растущие цены и неопределенность. Именно так многие запомнили 1990‑е, и этот опыт до сих пор подпитывает запрос на «порядок».

Это не означает, что ради сохранения лояльности всех этих групп нужно отказываться от реформ или откладывать их. Но реформы необходимо проектировать, исходя из того, как они воспринимаются конкретными людьми, с учетом различий в страхах и ожиданиях у разных групп, связанных с военной экономикой.

Картина очерчена. Наследство тяжело, но не фатально. Потенциал для обновления есть, однако он не реализуется сам собой. Оценивать переход большинство будет по тому, что происходит с их доходами и повседневным порядком, а не по макроотчетам. Из этого вытекает практический вывод: экономическая политика переходного периода не может быть ни обещанием мгновенного процветания, ни политикой тотального возмездия, ни попыткой вернуться к «нормальности» 2000‑х, которой больше не существует.

Какими принципами должна руководствоваться экономическая политика транзита, будет подробно разобрано в следующем, заключительном материале цикла.