К началу масштабной российско‑украинской войны в стране уже сформировался один из наиболее развитых цифровых рынков в мире. Крупные технологические компании почти не пострадали от санкций и ухода зарубежных вендоров, но отрасль пережила массовый исход квалифицированных специалистов. Те, кто остался, наблюдали, как шаг за шагом блокируются десятки популярных сервисов — от социальных сетей до игровых сайтов — и как в приграничных регионах периодически полностью отключают связь. В 2026 году интернет‑политика властей ужесточилась ещё сильнее: начали тестировать режимы с «белыми списками» ресурсов, был заблокирован крупный мессенджер, под удар попали и многие VPN‑сервисы, в том числе используемые российскими программистами в работе. Несколько сотрудников московских IT‑компаний рассказали, как эти изменения отразились на их повседневной работе и жизни.
Материал содержит ненормативную лексику.
Имена героев изменены из соображений безопасности.
«Чувствую, будто на меня опустилась серая туча»
Полина, проджект‑менеджер в федеральной телеком‑компании
На работе мы долго переписывались в заблокированном мессенджере — никаких официальных запретов на его использование для внутренних коммуникаций не было. Формально общаться положено по электронной почте, но это крайне неудобно: не видно, прочитано ли письмо, ответы приходят медленно, с вложениями бывают постоянные проблемы.
Когда у мессенджера начались серьёзные перебои, мы в спешке попробовали перейти на другой софт. У компании уже давно есть собственный корпоративный мессенджер и сервис для видеозвонков, но приказа «общаться только там» до сих пор нет. Более того, нам прямо сказали не пересылать в этот мессенджер ссылки на рабочие пространства и документы: система считается недостаточно защищённой, нет гарантии тайны связи и безопасности данных. Абсурд: пользоваться можно, а доверить ему что‑то важное — нельзя.
Сам мессенджер работает плохо. Сообщения доходят с большим лагом, функциональность урезана: есть чаты, но нет нормальных каналов, нет отметки о прочтении. Приложение постоянно глючит: на смартфоне клавиатура перекрывает половину окна и не видно последние сообщения.
В итоге в компании все общаются как придётся. Старшие коллеги сидят в электронной почте, что дико неудобно. Большинство продолжает пользоваться заблокированным мессенджером. Я тоже осталась там и теперь постоянно переключаюсь между VPN‑сервисами: корпоративный не обеспечивает доступ к нужным ресурсам, поэтому для общения с коллегами мне приходится включать личный зарубежный VPN.
Какой‑то системной поддержки обхода блокировок от работодателя я не вижу. Скорее, ощущается общий тренд: максимально отказаться от любых «запрещённых» площадок. Коллеги реагируют на происходящее с иронией: «А, ну вот ещё одно ограничение, забавно». Меня такая реакция выбивает из колеи. Возникает чувство, что я одна воспринимаю ситуацию всерьёз и понимаю, насколько сильно закручиваются гайки.
Блокировки сильно усложняют жизнь — от доступа к информации до связи с близкими. Появляется ощущение тяжёлого, серого купола над головой, под которым невозможно распрямиться. Пытаешься адаптироваться, но страшно, что в конце концов просто сломаешься и привыкнешь к новой реальности, хотя совсем этого не хочешь.
О планах обязать сервисы блокировать пользователей с включённым VPN я слышала только вскользь: новости сейчас читаю поверхностно, морально тяжело глубоко в них погружаться. Постепенно приходишь к осознанию, что приватность тает, а повлиять на это никак нельзя.
Надежда только на то, что где‑то существует условная «лига свободного интернета», люди, которые разрабатывают новые способы обходить ограничения. Когда‑то в нашей жизни вообще не было VPN, а потом они появились и долго помогали сохранять доступ к сети. Хочется верить, что для тех, кто не готов мириться с тотальным контролем, появятся новые инструменты сокрытия трафика.
«Полностью запретить VPN — это как пересесть с машин на телеги»
Валентин, технический директор московской IT‑компании
До пандемии интернет в России развивался невероятными темпами. У операторов было множество решений от зарубежных производителей, рынок был насыщен вендорами. Скорость доступа росла фантастически, и не только в столице, но и в регионах. Мобильные операторы предлагали безлимитные тарифы по очень низкой цене.
Сейчас всё выглядит куда печальнее: сети деградируют, оборудование стремительно устаревает, замена запаздывает, поддержка слабеет. Развивать новые сети и расширять покрытие проводного интернета всё сложнее. Особенно это заметно на фоне отключений мобильной связи из‑за угрозы атак с применением беспилотников, когда сотовые сети просто глушат и никакой альтернативы в этот момент нет. Люди вынуждены массово проводить дома проводной интернет, операторы завалены заявками, сроки подключений растут. У меня самого уже полгода не получается провести интернет на даче. С технической точки зрения интернет в стране идёт на спад.
В работе в первую очередь страдает удалённый формат. Во время пандемии компании увидели, что дистанционная занятость экономически выгодна. Теперь же отключения и ограничения заставляют людей возвращаться в офисы, а бизнесу приходится снова арендовать площади, повышая издержки.
Наша компания небольшая, и вся инфраструктура — в нашей собственности: мы не арендуем сторонние серверы и не пользуемся чужими облаками.
Что касается идеи заблокировать VPN: это вряд ли возможно. VPN — не конкретный сервис, а технология. Полностью запретить её — всё равно что отказаться от автомобилей и вернуться к гужевому транспорту. Многие критически важные системы, включая банковские, держатся именно на VPN‑соединениях. Если одним махом выключить все VPN‑протоколы, тут же начнут сбоить банкоматы, терминалы и прочая инфраструктура, жизнь просто остановится.
Скорее всего, власти продолжат точечные блокировки отдельных сервисов и приложений. Но поскольку мы используем собственные решения и контролируем всю цепочку, полагаю, что напрямую это нас затронет минимально.
Системы «белых списков» вызывают у меня двойственное ощущение. С одной стороны, понятно стремление государства создать защищённые контуры связи и ограничивать доступ в условиях угроз. С этой точки зрения подход, когда заранее определён набор разрешённых ресурсов, логичен. С другой — сейчас в такие списки включено очень мало компаний, что уже приводит к перекосу конкуренции, в том числе в банковском секторе. Нужен прозрачный и понятный механизм попадания в «белые списки» с минимизацией коррупционных рисков.
Если компания сумеет добиться включения в «белый список», её сотрудники смогут подключаться к внутренним ресурсам удалённо и оттуда выходить к нужным зарубежным сервисам. Сами иностранные площадки в такие списки вряд ли добавят — это ясно. Поэтому для бизнеса жизненно важно иметь возможность работать через VPN, даже в условиях жёсткой фильтрации.
В целом к усилению ограничений я отношусь прагматично: чем больше барьеров, тем изощрённее приходится искать обходные пути. Это не отменяет неудобства, но заставляет инженеров придумывать решения.
При этом я разделяю не все шаги государства. Меры, связанные с угрозой атак с воздуха и необходимостью снижать риски, кажутся мне понятными. Но блокировки крупных международных площадок и мессенджеров выглядят как демонстрация слабости: вместо того чтобы конкурировать за внимание аудитории и продвигать свою точку зрения, проще просто перекрыть доступ к площадке.
Отдельный вопрос — инициативы по ограничению доступа к сервисам с устройств, где включён VPN. В реальности один и тот же VPN‑клиент может использоваться как для удалённой работы, так и для обхода блокировок. Понять автоматически, какой из них «правильный», а какой «неправильный», практически нереально. Логичнее сначала сформировать перечень официально одобренных решений, дать бизнесу время их внедрить, а уже потом расширять ограничения. Сейчас всё происходит наоборот, и именно это вызывает сильное раздражение у пользователей.
«Жить стало неудобно, но уезжать из‑за рилсов странно»
Данил, фронтенд‑разработчик в крупной технологической компании
Последние ограничения не стали для меня сюрпризом. Многим государствам выгодно строить собственные суверенные сегменты интернета. Китай уже прошёл этот путь, теперь похожая модель выстраивается и у нас, и, думаю, другие страны тоже к этому движутся. Желание властей иметь полный контроль над цифровым пространством внутри своих границ понятно.
Естественно, это раздражает: блокируются привычные сервисы, отечественные аналоги пока далеки от совершенства, ломаются пользовательские привычки. Если когда‑нибудь получится создать качественные замены, ситуация может стать терпимой — вопрос в том, хватит ли политической воли. Технических специалистов в России много, это не проблема. Проблема — в приоритетах.
На работу компании недавние блокировки почти не повлияли. Мессенджер, популярный у частных пользователей, мы в рабочих целях не используем. У нас есть собственный чат‑клиент: с каналами, тредами, реакциями, похожими на те, что раньше были в западных решениях. На компьютере он работает отлично, на смартфоне мог бы быть плавнее, но в целом претензий немного.
Внутри компании действует негласное правило «использовать своё». Поэтому, как разработчика, меня технически мало волнует, заблокирован ли сторонний мессенджер. Чего не скажешь о личной жизни.
Некоторые западные нейросети нам доступны через корпоративные прокси, но продвинутые инструменты — вроде специализированных ИИ‑агентов для написания кода — ограничены службой безопасности: опасаются утечки исходников. Взамен компания активно развивает собственные модели, которые мы используем повседневно. Новые решения выкатываются почти каждую неделю, и качество постепенно растёт.
В плане работы влияние ограничений почти нулевое. А вот как частный пользователь я постоянно сталкиваюсь с бытовыми неудобствами: приходится то включать, то выключать VPN, чтобы открыть нужный ресурс. У меня нет российского гражданства, поэтому политический аспект реформ вызывает меньше эмоций. Главная реакция — раздражение от того, насколько всё стало некомфортно.
Сложнее всего общаться с родственниками за рубежом. Чтобы просто созвониться с мамой, приходится перебирать варианты, вспоминать, через какой сервис звонок вообще пройдёт, и каждый раз перенастраивать приложения. Теоретически можно перейти на новые отечественные платформы, но многие боятся слежки и настороженно относятся к установке таких программ.
Жизнь в России стала менее удобной, но я не уверен, что именно интернет‑ограничения заставят меня уехать. Для меня сеть в первую очередь — рабочий инструмент, а ключевые сервисы для работы трогать не будут. Ради того, чтобы смотреть меньше развлекательного контента, переезжать в другую страну кажется странным.
Наверное, когда‑то я сказал бы, что поеду, если заблокируют игровые платформы, но сейчас стараюсь меньше играть. Пока работают инфраструктурные сервисы — доставка еды, такси, банковские приложения, — решающего стимула к отъезду нет.
«Методички по борьбе с VPN выглядят полным абсурдом»
Кирилл, iOS‑разработчик в крупном российском банке
Ещё в 2022 году в нашем банке поставили задачу максимально снизить зависимость от внешних подрядчиков. Большинство сервисов постепенно перевели на внутренние решения или на оставшиеся доступными зарубежные аналоги. От продуктов компаний, официально ушедших с российского рынка, отказались. Часть инструментов — например, системы для отправки метрик и логов — мы полностью реализовали сами. Но есть вещи, которые невозможно заменить: экосистему Apple, под которую всё равно приходится подстраиваться.
Массовые блокировки VPN нас напрямую почти не задели: в критичных процессах используются собственные протоколы. Так что ситуаций, когда с утра никто не может подключиться к рабочему VPN, пока не было. Зато тестирование «белых списков» в столице многие ощутили на себе: ещё вчера связь работала везде, а сегодня выезжаешь из дома и внезапно остаёшься без доступа к нужным ресурсам.
Внутри компании всё это официально никак не отражено: руководство делает вид, что ничего не изменилось. Никаких свежих инструкций на случай нештатных ситуаций, никаких массовых переводов сотрудников с удалёнки в офис по техническим причинам. Формально всё продолжается как прежде.
От популярного мессенджера банк отказался ещё в 2022‑м. Тогда вся внутренняя коммуникация одним днём переехала в корпоративный клиент. Девопсы честно признали: «Сервис к такому наплыву людей не готов, несколько месяцев будет тяжело, но мы постараемся доработать». Что‑то действительно улучшили, но по удобству это до сих пор не сопоставимо с прежним решением.
Часть коллег из‑за опасений по поводу слежки специально купили дешёвые Android‑смартфоны, чтобы устанавливать на них только корпоративные приложения. Я к таким страхам отношусь скептически: особенно в случае с iOS взлом и скрытое прослушивание сильно затруднены. На моём основном телефоне стоят и рабочие, и личные приложения, и никаких проблем это не создаёт.
Методичка с рекомендациями, как выявлять VPN на устройствах, выглядит оторванной от реальности. Предполагается, что приложения должны определять IP‑адрес пользователя, сверять его с «российскими» диапазонами и списком заблокированных адресов, а затем ещё и проверять само устройство на наличие VPN‑подключения. На iOS такой контроль технически крайне ограничен: система закрыта, и у разработчика нет доступа к информации обо всех установленных программах. Реализовать пункты методички можно разве что на взломанных телефонах.
Идея запрещать доступ к приложениям только из‑за включённого VPN тоже спорна. Это автоматически бьёт по людям, которые уехали, но продолжают пользоваться российскими банковскими сервисами, по тем, кто живёт в другой стране и легально управляет своими счетами. Как отличить клиента, который действительно находится за границей, от пользователя внутри страны с включённым VPN — большой вопрос.
При этом многие VPN‑сервисы уже внедрили раздельное туннелирование: пользователь сам указывает, какие приложения ходят в интернет напрямую, а какие через защищённый канал. Строить все ограничения поверх такой схемы — дорого и технически сложно. Уже сейчас видно, что системы глубокой фильтрации и инспекции трафика дают сбои, иногда внезапно начинают открываться заблокированные сервисы без VPN.
Гораздо реальнее выглядит сценарий, в котором постепенно разворачивают систему «белых списков». Разрешить ограниченный набор ресурсов технически проще, чем бесконечно расширять блокировки и усложнять фильтры. Именно поэтому такие эксперименты вызывают больше всего опасений у тех, кто работает с зарубежной инфраструктурой и инструментами, включая разработчиков, завязанных на иностранных IDE и нейросетях.
Лично я надеюсь, что многие сильные инженеры, способные выстроить по‑настоящему тотальный контроль, просто не захотят этим заниматься по моральным причинам и уедут. Но не исключаю, что это лишь попытка утешить себя.
Когда я впервые услышал о масштабных возможностях «белых списков», отнёсся к этому скептически и недооценил угрозу. Но после первых же реальных отключений стало ясно, что схема может работать гораздо эффективнее, чем казалось. В мире, где по нажатию кнопки все неразрешённые ресурсы оказываются недоступны, даже простая задача вроде скачивания среды разработки превращается в проблему.
Есть и ещё одна тревожная деталь: многие современные проекты стороной касаются ИИ, а доступ к мощным нейросетям в России и так ограничен. Инструменты вроде крупных зарубежных моделей дают кратный рост продуктивности, позволяя выполнять в разы больше задач. Если из‑за «белых списков» эти инструменты окажутся полностью отрезаны, придётся выбирать между честной работой и физическим местонахождением. В какой‑то момент это может подтолкнуть к отъезду.
Постоянная необходимость держать VPN включённым, невозможность спокойно пользоваться мессенджерами, зависимость всей моей профессиональной деятельности от свободного интернета — всё это выматывает. Кажется, что только успеваешь привыкнуть к одному уровню ограничений, как сверху накатывает следующий.
«Бигтех и государство слились в одно уродливое существо»
Олег, бэкенд‑разработчик в европейской компании, работает удалённо из Москвы
Происходящее с интернетом я переживаю очень остро — от политики крупных платформ до решений государства. Кажется, что всё подряд пытаются взять под контроль, ограничить, отфильтровать. Самое тревожное — то, что профильные ведомства становятся компетентнее: они уже не просто выдают громкие объявления, а демонстрируют практическую способность к масштабным блокировкам. Это подаёт опасный пример другим странам: если такая модель окажется успешной, по её следам могут пойти и демократические государства.
Я живу в России, но работаю на европейскую компанию, и в последнее время это стало куда сложнее. Мой служебный VPN использует протокол, заблокированный в стране. Подключить один VPN поверх другого через простое приложение невозможно, поэтому пришлось срочно покупать новый роутер, поднимать на нём первый VPN, а уже через него запускать рабочий. Теперь, чтобы попасть на ресурсы работодателя, я фактически хожу через двойной туннель.
Если в какой‑то момент режим «белых списков» введут в полной мере, эта схема перестанет работать, и я фактически лишусь возможности выполнять свои обязанности из России. Придётся либо искать третьи обходные пути, либо уезжать.
К российскому бигтеху у меня особое отношение. С технической стороны это сильные компании с интересными задачами и сильными командами. Но их тесное сближение с государством перечёркивает всё уважение. Те, кто не был готов к ужесточению политического курса и репрессивной риторике, в значительной степени уже ушли. Оставшиеся структуры быстро встроились в новую систему и стали частью механизмов контроля над пользователями.
То же самое происходит и в телекоме: рынок поделен между несколькими крупными игроками, и все ключевые точки контроля фактически сосредоточены в руках ограниченного круга лиц. Управлять таким рынком сверху гораздо проще, чем децентрализованной экосистемой.
Для себя я сделал вывод, что не хочу связывать карьеру с крупными российскими платформами и банками. Раньше некоторые из них казались привлекательным местом работы, но после смены собственников и усиления политического влияния многие возможности закрылись. Особенно болезненно было наблюдать, как известные на весь мир российские IT‑компании полностью разрывают связи со страной. Это выглядело печально, но логично в контексте происходящего.
Ресурсы профильных регуляторов откровенно пугают. Со времён «пакета Яровой» расходы операторов на выполнение требований государства уже привели к росту цен на связь — фактически пользователи платят за то, чтобы за ними могли следить. Сейчас же появляются технические средства, которые позволяют по одному решению мгновенно включать «белые списки» по всей стране.
Пока ещё существуют обходные протоколы и хаки, но в теории при желании можно заблокировать практически всё. Дополнительную тревогу вызывает готовность некоторых крупных операторов не просто выполнять указания, но и самостоятельно предлагать идеи по отдельной тарификации международного трафика и прочим формам сегрегации доступа.
При этом с технической стороны у отдельных пользователей остаётся достаточно возможностей защитить себя. Многие поднимают собственные VPN‑сервера на малоотслеживаемых протоколах, делятся доступом с друзьями и близкими. Стоимость таких решений невысока, а устойчивость к блокировкам выше, чем у массовых коммерческих сервисов.
Самое важное — помогать окружающим сохранять доступ к более свободной части сети. Задача ограничительных органов — сделать так, чтобы большинству населения было сложно или дорого пользоваться обходными инструментами. Массовые протоколы уже перекрыты, поэтому менее технически подкованные пользователи уходят на официально разрешённые платформы. Формально цель достигнута: значительную часть аудитории переводят под полный контроль.
В этом и заключается главный парадокс: даже если технически ты защищён и можешь выстроить себе комфортный доступ, победой это не назовёшь. Свобода обмена информацией держится на том, что доступ к ней есть у большинства, а не у узкого круга людей с продвинутыми навыками. Если свободный интернет становится привилегией меньшинства, битва за него во многом уже проиграна.
