Война в Иране показала пределы влияния России и уязвимость позиций Путина

Военный конфликт вокруг Ирана стал моментом истины для Кремля, показав реальные пределы влияния России в мировой политике.

Российский президент Владимир Путин в иранском конфликте практически не проявлял себя, лишь изредка делая заявления, которые не имели заметных последствий. Такая пассивность наглядно демонстрирует сокращение реального влияния Москвы – в резком контрасте с агрессивной риторикой наиболее активных кремлёвских функционеров.

Ситуация вокруг Ирана закрепляет представление о современной России: несмотря на громкие заявления Кремля, это уже не ключевой мировой центр силы, а держава второго порядка, на которую события воздействуют больше, чем она способна их формировать. При этом Россия остаётся опасным игроком, но всё чаще отсутствует там, где заключаются главные международные сделки и принимаются судьбоносные решения.

Спецпредставитель президента РФ Кирилл Дмитриев регулярно использует жёсткую риторику в адрес западных стран на фоне напряжённых отношений с США, с которыми он пытается вести диалог о перезагрузке отношений и урегулировании войны против Украины.

Так, он заявлял, что «Европа и Великобритания будут умолять о российских энергоресурсах», а также называл премьер‑министра Великобритании Кира Стармера и других европейских лидеров «разжигателями войны» и «лидерами хаоса». Заместитель председателя Совета безопасности РФ Дмитрий Медведев проводит ту же линию, но в ещё более резкой форме.

Смысл этой риторики прозрачен: попытка льстить американскому одностороннему подходу, принизить роль Лондона, Парижа и Берлина и использовать любые разногласия внутри НАТО. Однако реальные данные о положении самой России выглядят куда менее выгодно.

Аналитики Центра Карнеги по региону Россия–Евразия отмечают, что страна превратилась в «экономически почти безнадёжный случай», увязнув в затяжной, крайне дорогостоящей войне, от последствий которой общество может так и не оправиться. Эксперты Института исследований безопасности ЕС указывают на глубокую асимметрию в отношениях России и Китая, когда Пекин обладает куда большей свободой манёвра, а Москва фактически выступает младшим и зависимым партнёром.

При этом союзники по НАТО, как показал иранский кризис, способны открыто возражать США, что вызывало раздражение у президента Дональда Трампа. Возникает вопрос: смогла бы Москва столь же уверенно сказать «нет» Пекину?

Европейская комиссия сообщает, что доля российского газа в импорте ЕС снизилась с 45% в начале войны до примерно 12% в 2025 году. Принят закон о поэтапном отказе от оставшихся поставок, что резко ослабляет главный энергетический рычаг России, действовавший десятилетиями. На этом фоне нападки Дмитриева и Медведева на Европу выглядят, скорее, как проекция собственных слабостей.

Факты показывают: именно Россия оказалась связана по рукам и ногам войной против Украины, ограничена в отношениях с Китаем и вычеркнута из энергетического будущего Европы. Агрессивная риторика Кремля не подтверждает силу государства, а скорее демонстрирует осознание собственной уязвимости.

Характерной чертой иранского кризиса стало то, что именно Пакистан сыграл ключевую роль в достижении договорённостей о прекращении огня и подготовке следующего раунда переговоров. Центральным узлом дипломатии стал Исламабад, а не Москва.

Россия не оказалась в центре этих усилий, хотя речь шла о судьбе одного из немногих оставшихся её партнёров на Ближнем Востоке. Кремль не смог выступить незаменимым посредником даже в ситуации, когда союзник столкнулся с вопросами, затрагивающими его будущее.

В итоге Россия предстала как держава на обочине, а не ключевой игрок в урегулировании кризисов. У неё нет достаточного доверия и авторитета, чтобы выполнять роль эффективного кризис‑менеджера, и она оказывается в положении внешнего наблюдателя с ограниченными интересами.

Сообщения о том, что Москва якобы передавала Тегерану разведданные для ударов по американским целям, в Вашингтоне восприняли без особого внимания — не потому, что это обязательно неправда, а потому, что подобные действия не меняли картину на земле. Подписанный в январе 2025 года договор о стратегическом партнёрстве России с Ираном не стал полноценным союзом взаимной обороны, что подчёркивает: ни одна из сторон не обладает ресурсами, чтобы реально прийти другой на помощь.

Самый заметный аргумент в пользу влияния России в этой ситуации лежит не в военной или дипломатической, а в экономической плоскости. Доходы Москвы выросли из‑за повышения цен на нефть после сбоев в Персидском заливе и решения США смягчить санкционные ограничения на российскую нефть.

До этого притока средств экспортные поступления резко сокращались, а дефицит бюджета становился всё более чувствительным политическим фактором. По оценкам, война в Иране фактически привела к удвоению ключевых нефтяных налоговых сборов России в апреле — до примерно 9 млрд долларов, что стало ощутимым подспорьем для бюджета.

Однако подобная выгода не свидетельствует о глобальном лидерстве. Получение прибыли благодаря изменениям в политике Вашингтона — это проявление оппортунизма, а не наличие собственных рычагов влияния. Государство, которое лишь подстраивается под чужие решения и зарабатывает на них, оказывается случайным бенефициаром, а не инициатором событий. И столь благоприятная конъюнктура может в любой момент развернуться вспять.

Куда более серьёзной проблемой для Москвы становится сужение пространства для манёвра во взаимоотношениях с Китаем. Эксперты Института исследований безопасности ЕС указывают на «ярко выраженный разрыв в зависимости», обеспечивающий Пекину асимметричную стратегическую гибкость.

Китай способен относительно безболезненно скорректировать курс, если издержки сотрудничества с Россией возрастут. Москва же обладает куда меньшими возможностями для давления, будучи в высокой степени зависимой от китайских товаров, рынков и, прежде всего, от экспорта подсанкционной нефти в Пекин, который помогает финансировать войну против Украины.

Такое положение вещей даёт более точное представление о реальной иерархии, чем устаревшие клише об условной «антизападной оси». Россия не выступает равноправным партнёром Китая: её возможности ограничены, а манёвр сужен.

Эти дисбалансы, вероятно, станут особенно заметны на фоне перенесённого на 14–15 мая визита президента США Дональда Трампа в Китай. Для Пекина ключевой геополитический приоритет — управляемые и предсказуемые отношения с Вашингтоном, своим главным соперником и одновременно важнейшим экономическим партнёром.

Стратегическое сотрудничество с Россией, хотя и остаётся значимым, объективно вторично по сравнению с задачей выстроить отношения с США по вопросам Тайваня, Индо‑Тихоокеанского региона, мировой торговли и инвестиций. Россия, чьи важнейшие внешние связи во многом зависят от решений Пекина, явно не находится на вершине мирового порядка и вынуждена действовать в рамках, задаваемых более сильным партнёром.

Несмотря на ослабление позиций, у Путина сохраняется определённый набор инструментов давления, хотя ни один из них не способен кардинально изменить международную систему. Россия по‑прежнему может усиливать гибридное влияние на страны НАТО через кибератаки, политическое вмешательство, экономическое давление и эскалацию угроз, включая более открытые ядерные намёки.

Москва может попытаться нарастить давление на Украину в период активных боевых действий и дипломатического тупика, в том числе чаще применяя новые виды вооружений, например гиперзвуковые комплексы. Параллельно возможно углубление скрытой поддержки Ирана, что увеличит издержки США в затяжном конфликте, но при этом рискует перечеркнуть достигнутый прогресс в переговорах с администрацией Дональда Трампа по Украине и санкционным вопросам.

Эти шаги представляют собой серьёзные угрозы безопасности, однако по своей сути являются тактикой «спойлера», а не поведением государства, способного диктовать дипломатическую повестку и добиваться желаемых результатов за счёт подавляющей экономической либо военной мощи.

У Путина действительно остаются определённые «карты», но это арсенал игрока со слабой позицией, который вынужден полагаться на блеф и срыв чужих комбинаций, а не на способность задавать правила игры и определять её исход.

Международное давление и действия Украины также серьёзно влияют на российскую экономику. Масштабные атаки украинских беспилотников по объектам нефтяной инфраструктуры привели к рекордному падению добычи нефти в России. По оценкам, в апреле объёмы добычи могли сократиться на 300–400 тысяч баррелей в сутки по сравнению со средним уровнем первых месяцев года.

Если сопоставлять показатели с концом 2025 года, общее падение добычи может достигать 500–600 тысяч баррелей в сутки, что создаёт дополнительное давление на бюджет и подрывает устойчивость ключевого экспортного сектора.

Параллельно в Европейском союзе обсуждаются новые ограничения, направленные против участников войны на стороне России. В частности, обсуждается инициатива запретить въезд в страны ЕС для граждан РФ, принимавших участие в боевых действиях против Украины. Соответствующее предложение должны рассмотреть на заседании Европейского совета, запланированном на июнь текущего года.